Вступление

Несмотря на большое количество книг и статей о причинах и корнях сталинской эпохи, мало материалов, вскрывающих подоплеку личности диктатора и те факторы массовой психологии, которые сделали его власть практически безграничной(книги Д. Волкогонова, вышедшие в свет после того, как были написаны эти статьи, подтвердили главные их тезисы. Волкогонов рассматривает, однако, личности Ленина и Сталина, не прибегая к помощи психоанализа). Слияние объективных условий, личностных факторов и их воздействия на глубинные аспекты массового подсознательного могут быть той «взрывчатой смесью», которая создает условия для диктатуры. В той мере, в которой эти факторы не будут осознаны, история может повторяться, в той или иной форме. Хотя памятники в Гори и в Днепродзержинске уже снесены, строятся новые памятники, если не в Санкт-Петербурге (на родине Путина), то хотя бы на зыбких волнах подконтрольных отечественных СМИ. Эта серия статей рассчитана на то, чтобы стимулировать интерес к более глубокому изучению этой темы. Это особенно касается нового поколения, потерявшего, как кажется, интерес к стандартным анализам эпохи, предопределившей, тем не менее, их скатывание в систему «дикого капитализма». Эта тема особенно актуальна сейчас, когда избрание Путина на пост президента практически гарантировано, а реальных соперников ему нет и не предвидится. Непереработанная, непереваренная история приводит к тому, что, по мере накопления внутренних проблем, происходит измельчание и дальнейшее разложение как самого общества, так и представителей верховной власти. Это может стать более очевидным, если личности революционеров прошлого во второй части этого исследования – Ленина, Троцкого, Ганди – подвергнуть хотя бы самому поверхностному сравнению с личностью лидеров более позднего периода – от Хрущева до Путина. Более того, болезнь «Эдипа-революционера» - инфекционная и ее можно проследить за пределами рассматриваемого здесь периода на примере еще одного фанатического революционера нашего времени – Осамы бин Ладена.

Сталин в нас – это инфантил, не принимающий отца и ненавидящий вообще всякую власть, но сам стремящийся к ней любой ценой. Если эпоха поощряет таких социопатов, они становятся вождями. Если нет – простыми преступниками (или коррумпированными бизнесменами, политическими деятелями и т.п.). Имя им – легион. Вот почему нам так важно понять Сталина. Ибо крупными штрихами история мало рисовала таких, в общем-то, примитивно-грубых и жестоко-понятных картин, которые могут быть поучительными, если к ним иметь ключ.

Это – популярные статьи, основанные на серии радиопередач, которые автор написал в свое время для Радио Свобода. Они не претендуют на академичность изложения. У нас просто нет и не будет никогда достаточных данных для того, чтобы провести более комплексный пост-фрейдистский анализ. Некоторые современные исследования более специального характера указаны в библиографии.

Часть Первая

Психоаналитический Портрет Сталинизма

I. Рецепт диктатуры

Что вызывает революции? Какие законы управляют ими? Эти вопросы издавна, еще со времен Платона и Аристотеля, волнуют людей. Хотя марксистские историки придают особое, уникальное значение революции, происшедшей в России в 1917 году, историки других школ вовсе не склонны придерживаться такой точки зрения. Они находят общие черты и закономерности у целого ряда революций.

Так в середине 60-х годов американский историк Крэйн Бринтон опубликовал свою «Анатомию революций», где он усматривает такие  общие черты и закономерности развития в трех революциях, отделенных друг от друга исторически значительными отрезками времени, а именно: английской, французской и русской. По мнению Бринтона, все эти революции прошли через несколько сходных стадий: накопление трений в обществе и подрыв авторитета существующей власти; захват власти одной из революционных группировок; короткий период заигрывания с утопическими идеалами, быстро отбрасываемыми под напором практических требований; раскол между умеренными и радикаль­ными фракциями нового руководства; захват власти радикалами и последующий террор; период некоторого послабления, вызванного эксцессами террор, и наконец, сосредоточение власти в руках одного диктато­ра, правление которого со временем начинает все больше напоминать свергнутый им строй, с той только разницей, что диктатура и слу­жащий ей государственный аппарат стали более эффективными  и централизованными. Но если мы можем назвать вышеперечисленные стадии своеобразным "рецептом диктатуры," все-таки в каждом отдельном случае личность диктатора является как бы тем особым соусом, который придает данной диктатуре ее уникальный характер. Пять первых статей этой серии посвящены подробному анализу одной такой личности - Иосифа Сталина.

 ***

В начале 40-х годов в первом художественном произведении,  посвященном  сталинским чисткам, его автор писатель Артур Кестлер выражает надежду, что когда-нибудь, в далеком будущем, историческая наука достигнет такого совершенства, что сможет по извилинам мозга павшего диктатора определить те субъективные факторы, которые повлияли на созданный им тип диктатуры. Надо признать, что мечта Кестлера все еще далека от исполнения. Однако это не означает, что мы должны избегать, хотя бы и на менее совершенном  уровне, выяснения этих субъективных факторов. При анализе сталинизма это представляется особо необходимым, ибо не только марксисты, но и западные исследователи, подходящие к анализу эпохи сталинизма с чисто объективными, рациональными мерками, кажутся неубедительными. Вот несколько примеров. Рациональное объяснение сталинизма номер I: чистки и террор были необходимы Сталину для укреп­ления личной власти. Возражение: да, но они продолжались и после того, когда власти Сталина уже ничто больше не грозило и их жертвами стали не его возможные оппоненты,, но простые люди, трудящиеся.

Рациональное объяснение номер 2: террор и массовые аресты были необходимы для быстрого проведения индустриализации в отсталой стране. Иными словами, стройкам коммунизма нужны были дешевые рабы. Возражение: как убедительно доказывает Солженицын в его "Архипелаге Гулаге", многомиллионная армия арестантов так никогда и не стала самоокупаемой рабочей силой по трем причинам: нежелании рабов трудиться как следует, обману и кражам лагерно­го начальства, бессмысленным и вздорным указаниям сверху.

Рациональное объяснение номер 3: время чисток было своеобразным массовым психозом, претворением в жизнь правила, согласно которому "революция пожирает своих детей". Возражение: да, но не всех, кое-кто, и в частности, сам Сталин, прекрасно переживают ее. Да и вообще ссылка на массовый психоз мало проясняет ситуацию. К примеру, историки указывают нам, что в империи ацтеков ежегодно приносилось в жертву богам от 20 до 50 тысяч невинных юношей, девушек и детей. Можно, конечно, и это списать на массовый психоз. Однако, антро­пологи рассказывают нам о сложной системе ритуалов  и верований, объяснявших, по крайней мере в глазах самих ацтеков целесообраз­ность подобных жертвоприношений.

Вот тут-то нам и приходит на помощь психоанализ, ибо он начинается там, где кончаются логические и чисто рациональные объяснения. Хотя в его распоряжении и нет столь точных мето­дов, как те, о которых мечтал Кестлер, он способен, как мы увидим, пролить свет на многие аспекты сталинизма. Какие? Ну, например, вот такие: "Почему Сталин должен был уничтожить фактически всех своих старых товарищей-большевиков, но не тронул почти ни одной из старых большевичек, принадлежавших к ленинскому кругу?" Или вот такое: "Почему была так близка его сердцу выдуманная им самим совершенно нелогическая доктрина об обострении классовой борьбы по мере приближения к коммунизму?" Или вот такие, казалось бы, малозначительные на первый взгляд вопросы: "Почему Сталину пришлась так по душе довольно посредственная поэма Горького "Де­вушка и смерть", что он поставил ее выше гетевского "Фауста"?

Почему диктатор, от имени которого дрожат миллионы людей, любит играть в подчиненного со своей маленькой дочерью?" Но до того, как мы перейдем к рассмотрению этих и других вопросов в последующих статьях, необходимо ответить на ещё од­но, последнее возражение: "Зачем придавать такое значение Сталину, он же нетипичное явление? Был бы жив Ленин, или пришел бы к власти кто-либо  другой, и ничего подобного не произошло бы.^” Ответ на это простой и диктуется он опытом ни одного только октябрьско­го переворота. Революция находит своих сталиных. Если был бы жив Ленин, то Сталин или кто-то похожий на него живо его убрали бы со своего пути. В том-то и заключается ошибка старых большевиков, соратников Ленина, что они, мудрствуя лукаво и занимаясь вопросами высокой теории, совершенно недооценивали способность Сталина ско­лотить себе прочную базу на основе игры на низменных инстинктах - честолюбии, интриганстве, неизбежно пробуждаемых в людях после дискредитации старой морали, сметенной революцией. Он, которого его более одаренные товарищи обвиняли в посредственности и серости, оказался куда более проницательным в оценке истинных мотивов и устремлений, взбудораженных революцией в людских массах.

Он апеллировал к самому низменному в человеческой натуре - жестокости, честолюбию, страху, стяжательству и почти всегда оказывался прав. В этом-то и была его сила. И, как мы увидим, он был прекрасно подготовлен своим ранним развитием к роли злого гения революции. Но не было бы его, нашелся бы кто-то другой, также как во время французской революции нашелся фана­тик Робеспьер, а во время английской - изувер Кромвель. Рево­люция находит своих сталиных, и им, а не умеренным деятелям, обес­печен успех.

Философы, начиная о Аристотеля, предупреждают нас, что революции и приходящие им на смену строй, носят циклический характер. Иными словами, мы или наши недалекие потомки могут еще повторить совершенную ошибку. Как указывают Фрейд и его последова­тели, в душе каждого из нас, проведшего столько лет в присутствии всесильного отца, не угасает желание найти его покровительство или даже его жестокую, но справедливую кару, либо в этом, либо в потустороннем мире. "Отец народов" пользуется такой страшной властью именно потому, что он уворовывает частицу этой власти у того, другого 0тца. Мы должны рассмотреть сначала каким образом “самое равноправное общество в истории человечества” оказалось так скоро после революции в руках единовластного “отца народов”.

 II. «Отец Народов»

Читая марксистскую историю, поражаешься порою безжизненности, сухости ее подхода. Перед умственным взором читателя предстают гигантские диалектические спирали истории, неумолимо устремляющиеся куда-то  в те дали, где уже не нужно будет отрицать последнее отрицание. Такой подход чрезвычайно удобен для того, чтобы придать мнимую поступательность историческому процессу. И, следовательно, подчеркнуть "исключительность" и "историческую полезность" тех, кто якобы осознал наличие этого поступательного хода и во время присоединился к нему. Недостаток этого подхода в том, что он совершенно не принимает в расчет живых людей, делающих историю.           

По счастью, марксисты не обладают монополией на историю.

Есть и другие ее истолкователи, позволяющие нам увидеть, например, свержение царя в России в 1917 году, и в последовавшей яростной борьбе за власть не развертывание какого-то качественно нового этапа в истории человечества, но повторение извечной драмы убиения главы племени взбунтовавшимися сыновьями, и кровавый дележ власти.  Такое истолкование  историчес­ких событий было выдвинуто впервые психоаналитиком Зигмундом Фрейдом и позволило позднее его последователям внести существенный вклад в анализ действий тех живых,   а не    марионеточных людей,   которые делают революцию. Может ли объяснить марксистская история почему, через какие-то восемь-десять лет после свержения царя, у кормила «самой демократической в мире страны» оказывается единовластный диктатор, присвоивший себе впоследствии многозначительную кличку "отца народов"?

Почему он не только безжалостно уничтожает бывших своих соратников, но и обрекает на страдания миллионы ни в чем неповинных людей? Марксистские историки затушевывают ту огромную психологическую роль, которую институт самодержавия играл в сознании русского народа. Потребовалось стечение целого ряда чрезвычайных обстоятельств для того, чтобы подорвать авторитет царя в глазах народа. Это, в частности, серия военных поражений, кстати, самая частая  причина революций; подрыв морального авторитета, вызванный инцидентом с Григорием Распутиным; подрыв доверия к народу, олицетворяемой трагедией "кровавого воскресенья". Насколько живуча в народе вера в справедливого отца-правителя и недоверие к его про­дажным чиновникам, доказывается хотя бы тем, что много лет спустя в самый разгар страшной ежовщины Пастернак, проницательный Пастернак, вознесет руки к небу и воскликнет: "Если бы только кто-нибудь  рассказал об  этом Сталину!". К 1917  году,   как это уже  случалось не раз в истории монархии, имя царя стало отождествлять­ся в народе и в народном сознании с темными силами - с Распутиным, с пронемецки настроенными дворцовыми советниками и тому подобное. Это было не столько отрицанием веры в царя вообще, сколько отрицанием данного, плохого царя. Была даже предпринята кратковременная попытка заменить его великим князем Михаилом Александровичем. Однако тот отказался принять трон без санкции Учредительного собрания. Этот отказ вызвал нескрываемую радость ссыльных  революционеров-большевиков, пославших великому князю поздрави­тельную телеграмму из Ачинской ссылки.

Предполагалось сначала выслать царя и его семью в Анг­лию. Однако, по настоянии Петроградского совета, он был сначала переведен в Тобольск, а затем в ночь с 16 на 17 июля 1918 года убит вместе с членами своей семьи в Екатеринбурге.

В соответствии с психоаналитическими теориями, убий­ство царя (символически отождествляющегося с властью отца, вдумайтесь в выражение "царь-батюшка") приводит к ослаблению коллективного "сверх-я", иными словами, коллективных сдерживающих принципов, совести. Общество как бы "инфантилизируется", регрессирует на более раннюю стадию развития, характеризующуюся беспрепятственным проведением в жизнь внутренних побуждений.

Биограф Сталина, Роберт Пейн, характеризует многих революционеров тех лет как духовных подростков, решающих все проблемы пистолетными выстрелами.

Процесс инфантилизации общества, вызванного революцион­ной перетряской, охватывает все стороны жизни и обладает огромной инерцией. Мы видим его результаты в попрании устарелых "мораль­ных норм" и в экспериментировании с институцией свободной любви. Мы видим его также и в подрыве авторитета солидных, старой выучки ученых, инженеров, военных, которых в годы террора подсиживали совершенно некомпетентные, но быстро ухватившие поветрие времени "духовные подростки!" Эксцессы террора, садизм по отношению к арестованным и заключенным, даже разбуженная похотливость лагер­ного начальства, описанная Солженицыным, — все это несомненно приз­наки социального инфантилизма. Немудрено поэтому, что как "социаль­но близкие", т.е. блатные, так и "малолетки", т.е. несовершеннолетние заключенные, легко вживаются в лагерную жизнь. Ведь отличительная черта как блатных, так и малолеток заключается именно в отсутствии сдерживающих начал, "сверх-я", совести, обычно воспринимаемой через отцовские наставления. На то, что этот процесс охватил все общество, указывает хотя бы широкое распространение блатного жаргона и фольклора и даже их некоторая идеализация, далеко за пределами лагерей. Фактически значительная часть советской литературы того периода посвящена воспеванию героев, которые типично инфантильны, восторженно-романтичны как подростки, хотя уже давно переступили хронологический порог половой зрелости. Естественно, наличие высвобожденных революций инстинктов вскоре потребовало двух реформ: перенаправление их в русло безопасное для укрепляющейся власти, и каких-то новых авторитетов, спо­собных захватить воображение народа и создать хотя бы какое-то "сверх-я" на месте разрушенного старого. Первая реформа потребо­вала введение институции террора одной части населения против другой, продлившегося даже до того, когда полностью отпала необходимость борьбы с какой-либо оппозицией. Сам Фрейд пророчески отметил незадолго до начала чисток 30-х годов: "Понятно, что попытки построить новую коммунистическую культуру в России находят психологическую опору в преследовании буржуазии. Нельзя не задуматься над тем, - спрашивает Фрейд, - кого Советы будут преследовать после того, как они закончат уничтожение буржуазии". Мы знаем теперь ответ на этот вопрос: собственный народ, простых людей, и не помышлявших ни о какой оппозиции, но необходимых для заг­рузки сорвавшейся с тормозов машины террора.

Попытки возведения Ленина в роль нового "отца народов" начались вскоре после революции. В эмоциональном обращении к Советам в связи о покушением на Ленина 30 августа 1918 года Свердлов впервые называет его "вождем рабочего класса", титул, который сам Ленин не признавал. В этом же обращении покушение было ис­пользовано в качестве обоснования для дальнейшего террора. Вскоре после смерти Ленина, несмотря на протесты Крупской, ссылавшейся на волю ее мужа, начинается процесс обожествления, продолжающийся среди старых коммунистов и поныне. Однако при жизни Ленина этот процесс был чреват опасностью для него. Как и всякий "отец", он становился объектом не только любви, но и зависти и даже ненависти для своих уче­ников и соратников. Не удивительно поэтому, что после смерти Ле­нина в народе поползли слухи о том, что он якобы был убит. В этих слухах находило выход подсознательное предчувствие того, что он должен был  бы быть убитым своими мнимыми последователями.

Впоследствии Сталин еще раз подтвердил по крайней мере символическую оправданность подобной версии, обвинив некоторых "оппозиционеров" в намерении совершить покушение на Ленина. Как мы увидим впоследствии, Сталин часто пользуется приемом "проекции", т.е. приписывания своим вра­гам собственных побуждений. Много лет пройдет до того момента, когда его собственные ученики и соратники столпятся у его гроба в Колонном зале, раздираемые теми же самими противоречивыми чувст­вами. Сталин, прекрасно знавший свои подлинные мотивы и подозревав­ший их у других, удерживается так долго в седле "отца народов" ценой неусыпной бдительности, доходившей до паранойи, и ценой истребления всех, как потенциальных, так и просто воображаемых противников. Такой исход не был случайностью. Многие качества личности Сталина проявившие себя в эти годы, были заложены еще в его раннем детстве.

III. Детство Диктатора

"Ребенок - отец взрослого,"  - такую парадоксальную на первый взгляд мысль высказал как-то Зигмунд Фрейд.

Хотя другие направления в психологии и не придают столь важного значения влиянию раннего воспитания на становление личности   взрослого - все-таки, это влияние  мало кто отрицает.

Психологами установлено, например, что одна из причин антисоциального поведения корениться в недостаточном привитии человеку в детстве уважения к авторитету отца. Такой ребёнок сначала чрезмерно идеализирует мать,  но  затем,   отталкиваясь от  этого материнского идеала,   впадает в  другую крайность - воинственного "мужского протеста"   связанного с  нетерпимостью, жаждой власти,   склонностью к  насилию.   Эти черты характера  могут привести к поистине трагическим последствиям,   если их носителем, в силу  сложившихся условий, становится человек, располагающий огромной властью над другими людьми...[1]  В своем знаменитом завещании,  написанном за год до смерти, Ленин  отметил такие качества Сталина,  как его чрезмерную грубость, терпимую в среде товарищей-революционеров, но недопустимую в человеке, находящимся во главе  партии.   Это завещание,   так никогда не опубликованное  при жизни Сталина,  было впоследствии оглашено Хрущёвым на XX съезде. Естественно, Ленин, указывавший на недостатки Сталина, не был  заинтересован а глубоком анализе  тех черт  его характера,  которые, сослужив  ему прекрасную службу в борьбе против старого режима, могли оказаться совершенно непригодными и даже губительными при создании нового. Анализ раннего детства  Сталина с психоаналитических позиций позволяет нам пролить свет именно на эти стороны личности Сталина.

Биограф Сталина Роберт Пэйн, описывая жестокие побои, которым  подвыпивший  отец Сталина подвергал своего сына, сделал вывод, которому мог бы позавидовать любой пси­хоаналитик. "Результат этого был неизбежным, - пишет Пэйн, - мальчик научился ненавидеть. Больше всего он ненавидел своего отца, но постепенно эта ненависть ширилась, пока она не распространилась на всех отцов, всех мужчин".

 «Я никогда не видел Иосифа плачущим», - вспоминает друг детства Сталина Иремашвили. – «Незаслуженные и жестокие побои сделали его столь же жестоким и бессердечным, каким был как и его отец”.

 Била Сталина и мать. Однако, в столкновениях между отцом и матерью маленький Иосиф неизбежно становился на сторону последней. Однажды, как он в последствии рассказывал своей дочери, Светлане, он, защищая мать, бросил в отца ножом. Отец в ярости бросился за ним, однако, мальчика спасли и укрыли соседи. Не нужно быть фрейдистом для того, чтобы понять какое отношение к мужской власти вынесет из этих перипетий маленький Иосиф.

Дальнейшее развитие его личности в точности соответствует классической модели "мужского протеста”. Подсознательно, Сталин так никогда и не расстанется с идеализированной фигурой матери. Мир мужчин будет ему всегда враждебен и чужд, он никогда не сможет чувствовать себя уверенным среди равных и, тем более, превосходящих его в каком-либо отношении мужчин. Как пишет Светлана Аллилуева, те немногие люди, которых он не ненавидел, все чем-то напоминали ему мать. Быть может, этим его ранним отождествлением с женским идеалом объясняется и тот парадоксальный факт, что позднее, в годы почти поголовных "чисток" среди старых большевиков, окру­жавших Ленина, он, по каким-то одному ему понятным соображениям, щадит старых большевичек. Это не мешает ему, конечно, отослать в лагеря сотни тысяч других женщин, бывших для него всего лишь безжизненными цифрами в приносимых ему на подпись бумагах.

 В самый разгар "чисток", когда Сталин достиг власти над страной, о которой не могли мечтать и египетские фараоны, он полу­чал какое-то превратное наслаждение, разыгрывая многие годы странную игру со своей маленькой дочуркой. Он называл ее "Сетанкой-хозяйкой", требовал от нее письменных к себе приказов и, выполняя их, подписывался; " Секретаришка Сетанки-хозяйки, бедняк И. Сталин". Сама настойчивость этой игры, вскоре надоевшей "Сетанки-хозяйке", доказывает, что это не было простой причудой пресытившегося властью деспота. В психике маленького Сталина происходит раскол – с своем сознании он ассоциирует себя с любящей его матери, привившей ему сознание собственной «грандиозности» и «особости». В подсознании же закрепляется представление о внешнем мире и особенно мире мужчин как мире враждебном, карающем, с глубоким чувством собственной неполноценности.

Хотя, Сталин, в соответствии с выше упомянутой теорией "мужского протеста", с детства зачитывался рассказами о доблест­ных и воинственных абреках и воображает себя на их месте, он никогда не отличался чрезмерной храбростью. Биографы Сталина от­мечают, что в годы его революционной деятельности он, вызывая беспорядки, всегда оказывался в стороне, когда они заканчивались физическими столкновениями. Лишенный подлинного мужества и во­енного таланта, Сталин больше всего в жизни хотел выступать именно в роли военачальника. В годы гражданской войны он был готов подставить под угрозу успех военных операций в районе Царицына, только чтобы доказать свое превосходство над Троцким, которого все, включая Ленина, считали, действительно, способным военачальником. Особенно жгучим пятном на его совести легли воспоминания о паническом страхе, охватившем его в октябре 41-го го­да. Все, кто знал об этих днях, когда он полностью потерял са­мообладание, - были покараны. Не избежала этой участи и его близкая родственница - Евгения Аллилуева, получившая 10 лет одиночного заключения за обладание этой тайной. Боязнь покушения, преследовавшая его большую часть его жизни, со временем достигла размеров клинической паранойи. Даже члены Политбюро не могли входить в его кабинет вооруженными. На его дачах каждый грамм пищи подвергался химическому анализу перед тем, как попасть к нему на стол. Даже воздух в комнатах периодически проверялся на присутствие токсических веществ.

Если кто-либо и способен был оказывать на него сдерживаю­щее влияние, так это женщины, вероятно напоминавшие ему о его властной, но по-своему любившей его матери. Со смертью его первой, и особенно, второй жены в его сердце отмирают те последние проблески добрых чувств, которые выжили еще в его душе. Его дочь, которой удалось однажды спасти арестованного отца своей одноклассницы, перестает оказывать на Сталина какое-либо влияние по мере того, как она становится самостоятельной личностью, а не просто напоминанием о бабушке. Но даже любовь Сталина к матери можно назвать "любовью" только в сравнении с его отношением к другим людям. «Он был плохим, невнимательным сыном, как и отцом и мужем..." - пишет Светлана Аллилуева. – «Все, что он фактически перенял у матери,» - отмечает Светлана, - «так это ее упрямство, строгость, пуританскую мораль, суровость". Много раз он будет приводить в слезы свою дочь, указывая ей, десятилетней девочке, одетой в обычную для ее лет короткую юбчонку: "Ты что это, голая ходишь?" Для психоаналитика - это типичный пример "проекции", то есть, привнесения своих желаний, фантазии, побуждений, в совершенно невинную ситуацию. Позднее, когда Светлана осмеливается влюбиться в 37-летнего мужчину, разъяренный отец приказывает арестовать его и упекает его в лагеря по обвинению в шпионаже.

История взаимоотношений Сталина с его близкими полна по­добных трагедий. Его жена - Надежда, доведенная до отчаяния его грубостью и жестокостью кончает жизнь самоубийством. Его сын от первого брака - Яков, всегда нелюбимый отцом - погибает у немцев в лагере для военнопленных, полностью отвергнутый отцом. Второй сын - Василий, испорченный придворными подхалимами Сталина, кончает жизнь безнадежным алкоголиком. Его единственная дочь постепенно порывает не только с ним, но и с построенной им системой.

В детстве Сталина, в его последующих отношениях с членами его семьи мы видим, как в микрокосмосе, сплетение нездоровых тенденций, которые, будучи перенесенными на арену целой страны, приведут к поистине ужасающим последствиям.          

Болезненное воображение Сталина,  позволяющее ему  "проецировать" моральную распущенность на десятилетнего ребенка,   окажется гибельным для многих людей, которым он припишет кипящую в его сердце ненависть.

IV.  "Дон Кихот – Великая Сатира»

Напрасно вы будете искать в официально санкционированных биографиях советского времени описание ранних событий, под влиянием которых формировался характер будущего "вождя и учителя". Если верить этим жизнеописаниям, маленький Иосиф чуть ли не с  колыбели проникся учением Маркса и ненавистью к "врагам пролетариата". Если не в Горийском  духовном училище, то уж точно в Тифлисской православной семинарии, он якобы организовывает нелегальные марксистские кружки. Менее пристрастные биографы подвергают сомнению эти утверждения, цель которых - задним числом придать событиям из жизни не в меру честолюбивого и непослушного подростка политическую окраску. Неоспоримые факты ранней биографии Сталина говорят о том, что он, постоянно подвергаемый побоям и унижениям со стороны пьяницы - отца, выносил в своей душе ненависть ко всякого рода власти.

Эта его черта ещё больше укрепилась в семинарии, просла­вившейся неоправданной строгостью учителей и администрации. За неповиновение и неявку на экзамены он был оттуда исключён. Случись эти события в какое-либо другое время, его беспри­чинное бунтарство могло бы легко завести его на путь попросту антисоциальных поступков. Однако, Сталину суждено было родить­ся тогда, когда эти антисоциальные тенденции, по крайней мере, на какое-то время, могли вылиться в политическое русло.

О том, какое влияние пребывание в семинарии оказало на ста­новление характера Сталина, можно только догадываться. Судя по тому, что в первый год своего пребывания там он получил пятёрку по поведению, он был вначале вполне послушным семинаристом, преуспевал на уроках и выработал на них манеру повторения ключевых выражений, так навсегда и закрепившуюся в его речи. 16-тилетним юношей он пишет стихотворение, представляющее курьёзную смесь бунтарства с преклонением перед всемогущим Провидением. Однако, его бунт против отца, если верить психоаналитическим теориям, не мог не отразиться, в конечном счёте, и на его отношении к Богу. Уже тогда пробудившееся в нём ненасытное честолюбие, как отметил в своих воспоминаниях друг его детства Иремашвили, сделало из него атеиста. Он ненавидел любое проявление власти, а такая психологическая установка мало способствовала укреп­лению его веры во всемогущего Небесного Отца.

Это ненасытное честолюбие подстёгивалось и болезненным ощущением собственной неполноценности. Он был низкого роста, его левая рука была короче правой и плохо сгибалась, два пальца левой ноги были сросшимися. Ему, мечтавшему стать доблестным и храбрым абреком, эти физические недостатки каза­лись особенно унизительными. Впоследствии он, как мог, скрывал их: вставал на деревянную подставку во время кремлёвских па­радов, носил широкий китель с длинными рукавами, приказывал ретушировать на фотографиях изрытое оспой лицо. Как это часто бывает с людьми его душевного склада, сознание собственной неполноценности только подстёгивало его честолюбие. Когда Каменев предложил наградить Сталина орденом Красного Знамени за заслуги во время гражданской войны, это вызвало бурные протесты Калинина, знавшего, как и другие члены ЦК, о незначительности этих заслуг. Однако, проницательный Бухарин примирительно заметил: "Сталин не может жить, еcли у него нет того, что есть у других".

Но натура Сталина была таковой, что он не мог простить ни превосходства, ни, тем более, снисходительности по отношению к себе. Не имея сам никаких добрых побуждений, он не способен был увидеть их у других. Как раз напротив, он нередко приписывает другим свои собственные побуждения. Позднее именно Бухарина, которого Ленин называл "любимцем партии", и который был известен своей привязанностью к Ленину, он обвинил во время показательного процесса в намерении совершить покушение на Ленина в 1918-ом году. Психоаналитики называют это явление "проекцией", и у Сталина она приобретает буквальный характер:  его сломленные товарищи-большевики клеветали на себя со скамьи подсудимых словами, которые мог сочинить только сам Сталин. Он из ничего, из воздуха, создаёт правые и левые “оппозиции” чтобы, как метко заметил Солженицын, “их можно было сразу и  расшлёпать”.

Проекцию психоаналитики относят к числу так называемых "защитных механизмов", цель которых - скрыть от их носителя смысл его собственных побуждений. Сталин нередко прибегает к этому защитному механизму. Когда кончает жизнь самоубийством его вторая жена, он ищет причину этой трагедии не в собственной грубости и бессердечности, но в посторонних факторах, в про­читанной ею книге или в подаренном ей пистолете, из которого она застрелилась.

Самоубийство жены он рассматривает, как удар ему в спину, как подрыв той последней крупицы доверия, которая ещё существовала в его сердце. Теперь он "проецирует" вовне только ненависть и недоверие.

На практике очень часто бывает трудно провести грань между подсознательными защитными механизмами и сознательной уловкой. Когда Сталин сознательно перенимает у им же разгромленной "правой оппозиции" политику ускоренной индустриализации, или когда он возлагает вину на эксцессы коллективизации на подчинённых, говоря о "головокружении от успеха", или когда он выставляет Ежова как главного инициатора странных чисток - тут мы имеем дело, вероятно, с прямой тактической уловкой. Однако, по мере приобретения абсолютной власти, внутренние, а не внешние факторы, начинают играть всё большую роль в по­ведении Сталина.

Примеров отрыва его от реальности можно привести много. Сроки, которые он даёт для исполнения своих причуд – никому не нужного Беломорканала, дороги между Салехардом и Игаркой, или секретной телефонии - совершенно не учитывают никаких реальных факторов. Потому-то Сталин и потакал шарлатану Лысенко, что его генетические "теории", как будто попирали неуступчивую действительность и потакали волюнтаризму и мании всемогущества самого Сталина. Даже в мелких, практических воп­росах, он всё больше отрывается от жизни. Как пишет в мемуа­рах его дочь Светлана, он, давая ей совсем незначительную сумму денег, представлял, что даёт миллион. Грань между прос­тым подозрением и доказательством вины стирается в его сознании. Как пишет Светлана, достаточно было Берии или кому-то другому из его окружения нашептать на человека, которому он до тех пор верил, и он мгновенно менял своё мнение. А уж раз переменив, он никогда не возвращался к старому.

Естественно, подозрительность Сталина не была совершенно лишена основания. Как справедливо отметил его биограф Роберт Пэйн, "Становясь диктатором, вы автоматически создаёте себе оппозицию." Однако, страх Сталина перед оппозицией и безжалостное преследование всех тех,  кто,  ни с какой натяжкой,  никогда не мог бы быть к ней отнесён, выходит далеко за рамки разумных предосторожностей, предпринимаемых даже и диктатором. Подобно Дон-Кихоту, он живёт в мире им самим созданных, но только злых фантомов. Глубокая ирония заключается в том, что он, будучи профаном в искусстве, заявил как-то с присущей ему категоричностью: "Дон-Кихот - великая сатира".

Но его воображаемый мир не разбивается о действительность, потому что в этом мире прекрасно уживаются и подкрепляют его всякие берии, ягоды, ежовы, френкели. Им, прекрасно осознающим ложность и эфемерность этого мира, он нравится одним своим качеством: в нём, без всяких разумных ограниченней тормозов царит личный произвол. Это упоение безграничной властью над другими людьми глушит в их сознании даже чувство самосохранения, которое должно было бы подсказать им, что произвол может в конечном счёте обернуться и против них самих. Как видно, в самом центре психики Сталина был заложен какой-то разрушительный элемент, который мог нести окружающим только гибель и страдание.

 V. "Гениальный Дозировщик"

В 1908 году Зигмунд Фрейд написал статью "Характер и анальная эротика", положившую начало одной из самых спорных и самых живучих психоаналитических концепций. В ней он описал определенный тип характера, обличающийся тремя главными чертами: любовью к порядку, скупостью и упрямством. Как считал Фрейд, этот тип характера вырабатывается во время той ранней стадии развития ребенка, когда его внимание и его эротические импульсы сосредоточены главным образом на его выделительных функциях. В этот период, когда естественные импульсы ребенка впервые наталкиваются на контролирующее воздействие взрослых, могут выра­ботаться и такие черты характера, как непослушание, стремление к доминированию и жажда власти. Если в силу каких-либо причин эро­тические импульсы окажутся заторможенными на этой стадии развития, они, как утверждал Фрейд, могут легко перерасти в садистические наклонности. Позднее, некоторые психоаналитики распространили эту теорию "сублимации", то есть переключение эротических импульсов в другие каналы, на все сферы человеческой деятельности, вызвав тем самым недоверие  даже насмешки исследователей других школ.

Однако, несмотря на разногласие в отношении фрейдистских теорий детской сексуальности как среди психологов других школ, так и среди самих психоаналитиков, эта гипотеза оказалась чрезвычайно плодотворной при рассмотрении поведения некоторых людей.

Не может быть ни малейшего сомнения, что в характере Сталина мы находим описанную Фрейдом триаду качеств: любовь к порядку, скупость и упрямство. Найдем мы у него и четвертое качество, жестокость.  Примеров этого последнего качества столько, что мы ограничимся лишь наименее известными. Дочь Сталина, Светла­на Алилуева, рассказывает в своих мемуарах, что ее отец любил прос­то так, для развлечения, палить из двухстволки в коршуна, или ночью по зайцам, попадающим в свет автомобильных фар. Биограф Сталина Пэйн пишет, что во время туруханской ссылки, Сталин так увлекся охотой, что посвятил ей все свои силы и время, забросив даже книги и журналы. Он был безжалостным охотником, человеком со стальными нервами, глухим к крикам раненых животных, пишет Пэйн. Сама кличка "Сталин", так и такие эпитеты, как "железная или несгибаемая воля" прекрасно передают этот аспект его характера. Эти качества, в сочетании с присущей ему методичностью, сослужили ему хорошую службу, когда он начал ставить капканы не на лисиц, а на своих же прежних товарищей, занесенных им в разряд "оппозиционеров".­ Как-то в разговоре с Дзержинским и Каменевым в 1923 году Сталин поведал им, что для него нет ничего слаще в мире, как избрать свою жертву, подготовить план нападения на нее до мельчайших деталей, разделаться  с ней и потом спокойно заснуть ночью.

Бухарин, видимо, проникший в суть характера Сталина, метко назвал его "гениальным дозировщикам". Список качеств Сталина, под­падающих под фрейдистскую классификацию анального характера, мож­но продолжить. Он опрятен, чистоплотен, любит порядок, молчалив. Один из его самых любимых школьных предметов - математика. У него прекрасная память: даже в старости он помнил изученный им в школе греческий язык. И уж, конечно, лучше всего он запоминает нанесен­ные ему обиды и оскорбления. Известны случаи, когда он припоминал пустячные оскорбления многолетней давности и безжалостно мстил за них.

Его отношение к деньгами и к торгашеству вообще - типично амбивалентны. С одной стороны,  он жаден, копит в столе совершенно ненужные ему пакеты с зарплатой, С другой - он с презрением отно­сится к торгашеству, к коммерческим сделкам. Говоря об американских коммунистах, он яростно защищает Коминтерн, называя его "святая святых" рабочего класса и противопоставляет его торговой бирже. Он ужасный сквернослов и даже в печатной его речи часты упоминания о "грязных теориях и махинациях," “ползучих гадах", и т.п. К сожалению, Светлана Алилуева, рассказывающая о сквернословии отца, не указывает относились ли применяемые им ругательства преимущественно к выде­лительным функциям человека. Сталин видит мир во власти грязных и подлых врагов, которым очищение, "чистка" должна применяться в буквальном смысле.

Здесь интересно рассмотреть реакцию Сталина на одну из ранних поэм Горького "Девушка и смерть". В этой поэме влюбленная девушка, растерзанная слугами грозного царя, уговаривает Смерть оставить ее в живых. Смерть соглашается, но только при условии, что "только я с тобою рядом буду, вечно буду около любви". На этой поэме Сталин записал слова, давшие с тех пор пищу для размышлений многим казённым литературоведам. "Эти стихи почище чем Фауст Гете," - угловато начертал он на этой поэме. И добавил в скобках: "Любовь побеждает смерть." Чем так понравилась Сталину эта посредственная поэма, что он дал ей столь явно завышенную оценку? Если мы вспомним постулат Фрей­да, по которому Эрос - то есть любовь - так часто обращается в свою противоположность - Танатос, агрессию, желание смерти, мы, быть может, поймем, какие струнки затронула эта поэма в сердце диктатора, гото­вого приступить тогда к страшным чисткам 30-х годов. Только слова слева в скобках в случае Сталина правильнее читать в обратном порядке: "Смерть побеждает любовь". Вся сексуальность Сталина, бывшего, по признанию многих биографов, безразличным к женщинам, переключилась на ненависть. Для врагов своих он знал только одно,  последнее, бесповоротное очищение - смертью.           

Выступая во время гражданской войны перед бакинцами, он, перефразируя Мартина Лютера, говорит о том, что он стоит на границе ста­рого и нового мира и призывает: "Да придет Бог истории мне на помощь". Как и Лютер, он придерживаемся эсхатологической концепции истории, видя настоящее как преддверие к наступлению нового мира. Но, как и Лютер, он предчувствует, что по мере приближения к этой цели, силы зла не ослабнут, но наоборот, усилятся. Отсюда и про­истекает знаменитая сталинская концепция "усиления классовой борь­бы по мере приближения к коммунизму". Эта концепция не имеет ника­кого отношения к объективной действительности, но прекрасно передает внутреннее мироощущение Сталина. Он переносит его вовне и с успехом создает и в окружающем его мире подобие того разрушительного хаоса, который царит в его душе. В его поголовном уничтожении мнимых и реальных врагов, равно как и миллионов совершенно невин­ных людей, эхом отдаются пророческие слова Лютера: "Бог низводит в ад тех, кого он предназначает для рая и даёт им жизнь, умерщвляя их". Какая страшная ошибка истории, давшая возможность претворить в жизнь, да еще в таких масштабах, это превратное философское кредо!

Роберт Пэйн, биограф Сталина, пишет нечто, показывающее глубину его проникновения во внутренний мир стареющего тирана. "Если бы он провел 30-е годы наедине с самим собой в сумасшедшем доме, он продолжал бы убивать, одолеваемый непреодолимой манией разрушения",-пишет Пэйн.— "Если бы у него не было под рукой ничего другого, он убивал бы муравьев. Если бы в его комнате не было никаких живых существ, он рисовал бы на стене фигуры людей, а потом стирал бы их. Его психоз достиг той убийственной стадии возбуждения, которая только на волос стоит от самоубийства. Можно только удивляться, что он не покончил с собой, или не организовал гигантский показа­тельный процесс, в котором он сам был бы обвиняемым, прокурором и судьей, и в конце концов приговорил бы себя к смерти, как врага народа и предателя революции."

Хотя корень зла, который Сталин пытался безжалостно истребить, был внутри него самого, этому, к несчастью, не суждено было сбыться. Даже тогда, когда уже, как пишет Солженицын, "смерть свила в нем свое гнездо", он начинает готовить новую "суперчистку", предваряемую зловещим делом «кремлевских врачей». И, уже лежа на смертном одре, он в последний момент поднимает руку и с ожесточением грозит кому-то невидимому. Этим безумным жестом и заканчивается последний акт трагедии, участниками которой оказались не только ее главный  герой и ведущие актеры, но и население целой страны. Можно ли было предотвратить эту трагедию"? Какие уроки мы можем извлечь из ее психоаналитического истолкования?  

VI. Уроки Диктатуры

Психоанализ не может учесть тех многочисленных социальных факторов, которые повлияли на ход русской революции, равно как и на суть той идеологии, которая, в конечном счёте, одержала в ней верх. Марксизм-ленинизм, с его оправданием применения на­силия одной частью общества против другой, с его утверждениями о том, что он является якобы единственно верным учением, послу­жил прекрасной теоретической базой для оправдания эксцессов сталинизма. Однако, на определённом его этапе, когда вызванная этой идеологией диктатура привела к сосредоточению огромной власти в руках одной личности, преобладающую роль стали иг­рать не социальные, а именно психологические факторы, оказав­шие влияние на формирование и развитие личности самого диктатора.

Прошло 50 с лишним лет после смерти Сталина. Извлекло ли российское общество уроки, полученные в эпоху сталинизма? Или оно все еще склонно либо вообще не думать об этом, либо списывать эксцессы сталинизма огульно на какие-то чудовищно-неописуемые, а следовательно не поддающиеся сознательному анализу качества монстра-Сталина? В свое время проницательный для тех лет Андрей Амальрик в эссэ "Идеология в советском обществе" писал, что, в случае очередного общественного кризиса в Росcии, наиболее естественной новой формой идеологии, по крайней мере, в теоретическом отношении, был бы “неосталинский национализм", с его упором на сильную "отеческую" власть. Нет сомнения, что в путинской России за последнее время наблюдается возврат к подчёркиванию личных качеств и значения Президента. Националистические, шовинистические, протофашистские и просто криминальные элементы, прячущиеся за заслоном национализма, все увереннее поднимают головы. Всё это делает ещё бо­лее насущным и своевременным извлечение уроков из опыта ста­линской диктатуры. 

Амальрик оговаривается далее в своём эссэ, что главным пре­пятствием на пути принятия "неосталинского национализма" в качестве ведущей идеологии будущего пост-советского общества был бы естественный антагонизм других национальностей бывшего СССР по от­ношению к ней. Хотя подобный анализ представляется верным с социологической точки зрения, думается, он недостаточно учитывает те психологические факторы, которые пробуждаются к жизни в случае возникновения затяжной полукризисной общественной ситуации. Как указы­вает, например, американский психиатр Бичоуски, проанализи­ровавший несколько примеров диктатур, от цезаризма до сталинизма, достаточно глубокий и затяжной кризис обычно приводит к пробуждению веры в "сильную власть" и вызывает склонность внимать идеологам, предлагающим радикальные решения для устранения всех зол. В нашем обзоре сталинизма мы отметили многие признаки своеоб­разной "инфантилизации" общества, то есть как бы сведения его на более раннюю степень развития, последовавшей за революцией. В такой атмосфере могут процветать как культ сильной "отцовской" власти, так и крайние, мессианские идеологии. Для предотвращения подобных явлений Бичоуски считает необходимым: проведение своевременных социальных реформ, разряжающих кризис, равно как и воспитание у масс критического и независимого мышления, вызывающего недоверие к любым экстремистским идеологиям.

С точки зрения психоанализа, вопрос предотвращения диктату­ры сталинского типа охватывает не только социальную, но и се­мейную структуру отношений. Видный американский антрополог Уэстон ла Барр пишет о человеке, как об "эдиповом животном", то есть животном, растущем в условиях необычайно продлённой зависимости ребёнка от родителей. "Как признать и как претворить в жизнь мужскую власть, как выразить и как смягчить аг­рессивность по отношению к другим мужчинам - иными словами, как быть отцом и сыном, правительством и гражданином? В этом заключается огромная и пока ещё неразрешённая проблема эдипова животного", - пишет ла Барр. "Никто сам по себе не перерастает унаследованных в раннем детстве установок по отношению к власти и думать так - было бы опасным самообманом", - подчёр­кивает далее ла Барр.

Ещё один американский антрополог, Клайд Клакхон, пишет в сво­ей книге "Зеркало для человека": "До тех пор, пока единственным ответом на агрессивность ребёнка остаётся наказание, та­кая форма воздействия закрепится и в междуклассовых, междурасовых, международных отношениях... До тех пор, пока руководители и массы будут оставаться нетерпимыми к чужому и к чуждому им типу личности, индивидуальные различия в обществе будут решаться с применением насилия", - пишет Клакхон. Он счи­тает, что стабильность в мире может быть достигнута только на основе стабильных, эмоционально терпимых личностей.

Александр Солженицын, в первой части "Архипелага Гулаг”, подчёркивает, насколько упрощённым было бы взваливать вину за эксцессы сталинизма на одного только диктатора; в них - в той или иной мере - было замешано всё общество, и Солженицын, в конечном счёте, сводит предотвращение подобных эксцессов к мо­ральному воспитанию. Грань между добром и злом проходит не только через всё общество, но и через сердце отдельного человека - подчёркивает Солженицын. Поэтому проблема зла не так проста, как если бы она заключалась в уничтожении или изоляции нескольких злонамеренных индивидов, ибо, риторически вопрошает Солженицын, "кто согласится уничтожить кусок своего сердца?" Проблемы диктатуры заключаются и в том,  что у дикта­тора обычно нет недостатка в угодливых и послушных пособниках, в людях, склонных к садизму и насилию. С психоаналитической точки зрения такие люди страдают от психологического инфан­тилизма, патологического нарциссизма, моральной и духовной незрелости. Именно они оказыва­ются в аппарате насилия, санкционированного диктатором. Интересно, что подобные же наблюдения делает и Андрей Амальрик в его заметках о "Нежеланном путешествии в Калугу". После мно­гочисленных и многолетних наблюдений над сотрудниками КГБ, с ко­торыми ему приходилось иметь дело, Амальрик находит, что “их преобладающая черта - какая-то детскость, или, действительно, лучше сказать, подростковость. В них жестокость подростков, происходящая от незрелости, подростковая неспособ­ность понять чьи-то чужие чувства, подростковая склонность отрицать всё "не своё", подростковое преобладание эмоций над разумом, подростковая лживость и хитрость, и - самое главное – типично подростковая ранимость и обидчивость”.

Английский писатель Олдос Хаксли в своём романе-завещании "Остров", в котором он описывает идеальное общество, тоже сталкивается с этой проблемой. Он описывает там два опасных - с точки зрения диктаторских склонностей - типа человека: эмоционально-незрелых личностей вышеописанного типа и энергичных, крупных, обычно физически сильных людей, не знающих куда девать избыток энергии. В утопии Хаксли с пер­вым из этих типов борются с помощью лечения гормонами; со вто­рым - с помощью переключения их энергии на социально-полезные виды деятельности, требующие храбрости и силы. Естественно, это только теоретические и, быть может, утопические намётки, но любое общество, которое сознательно решит бороться с проблемами диктатуры и злоупот­ребления властью, найдёт в психоаналитических теориях, да и в других научных исследованиях последних лет, множество полезных и плодотворных теорий. Проблема, вероятно, заключается в том, что не каждое общество желает освободиться от всех зачатков диктатуры. Не каждое руководство пожелает избавиться от эмоционально недозрелых людей, прекрасно подходящих для работы в так называемых органах поддержания порядка, являющихся, фактически, органами насилия одной части общества над другой. Недостаток такой системы, даже с точки зрения руководства, заключается в том, что в кризисных ситуациях узаконенное на­силие нередко прорывается за установленные пределы и может обернуться, - как это случилось во времена Сталина, - против самого руководства.

 В конечном счёте, и проблема морального воспитания и проб­лема выбора идеологии сводится, как указывает, в частности, и Солженицын, к одной дилемме: оправдывает ли цель средства для её достижения, или нет? До тех пор пока  насилие, не являющееся ответом на прямое насилие, будет признаваться оправданным, будь то в целях построения идеального общества или идеальной патриархальной семьи, мы, вероятно, так никогда и не избавимся от тех факторов, которые позволяют рас­ти в нашей среде большим и маленьким диктаторам.

Сталин, «злой гений революции», не только извратил цели самой революции –его паранойя разрушит все шансы России положительно использовать тот запас доброй воли, который она, ценой непомерных жертв, накопила за время Второй мировой войны. Его попытки протащить коммунистические режимы к власти в Европе любой ценой, его коварство и вероломство,  приведут к возведению «железного занавеса», «холодной войне» и, в конечном счете, в силу саморазрушительных тенденций как его в собственной психике, так и в созданном им режиме, к краху коммунизма и к созданию неуравновешенного «однополярного мира», с США на верху пирамиды (см. книгу историка Coral Bell, 2004). Сталин, вместе с Лениным (см. Ч. 2) увлек за собой в пропасть миллионы людей и разрушил шансы на нормальное развитие огромной и богатой людскими и природными ресурсами страны. Если кто-то может еще сомневаться в том, что личность революционера важна в истории, изучение судьбы озлобленного на мир маленького мальчика из Гори должна развеять эти сомнения.

 

Часть Вторая

Ленин, Троцкий, Ганди - Психоаналитический Портрет Революционера

 

I . Отцеубийца Чужими Руками

В 1930 году американский социолог Гарольд Лаcсуэлл опубликовал влиятельный и до сих пор полностью не оцененный труд "Психопатология и политика", положившая начало последующему анализу психики людей, вовлечённых в различные политические течения, выдвинул интересный тезис, в соответствии с которым личные интерес политических деятелей переносятся в общественную сферу, маскируясь под видом общественных интересов. Этот подход оказался плодотворным и привёл к опубликованию ряда трудов другими авторами, исследовавшими мотивы и стиль известных политических деятелей на основе психологического анализа  их жизней.

Одно из самых детальных таких исследований - это психоаналитические портреты Ленина, Троцкого и Ганди, созданные американским социологом Виктором Вольфенштейном в его книге "Личность революционера". В биографиях трех столь различных людей, как Ленин, Ганди и Троцкий есть, тем же менее, некоторые моменты, неразрывно связыва­ющие их. Они все были сыновьями отцов, бывших для них как бы недостижимой вершиной совершенства и власти. Отец Ленина - выходец из семьи крепостного - поднялся до видного поста инспектора, а затем и директора училищ Симбирской губерни.  Отец Троцкого, еврей, переселившийся в сельскую местность, чтобы избежать дискриминации в городе, вскоре добился уважения соседей и наемных рабочих своим трудолюбием и деловой смекалкой. Отец Ганди был администратором целого округа. Таким образом, каждый из наших будущих молодых революционеров провел первые годы своей жизни в присутствии человека, уверенного и властного, несомненного главы семьи, возбуждающего чувство зависти и желание подражать его сильному и волевому характеру. Хотелось бы сюда же добавить и Осаму бин Ладена, отцовский комплекс которого обострялся как размерами его семьи (Осама был седьмым сыном, в семье состоявшей из 50 братьев и сестер – представим размер его Эдипова комплекс! Его мать была сирийкой, отец - йеменцем), так и размером финансового успеха его отца-мультимиллионера, начавшего жизнь в качестве портового грузчика.

Ленин унаследовал у своего отца манеру учителя, несколько самоуверенную, отличавшую  не только его отношения к представителям рабочего класса, на которых он, естественно, смотрел как на объект партийного обучения, но и его отношения к товарищам-революционерам. Троцкий всю жизнь пытался привлечь к себе внимание окружающих, чтобы хоть в какой-то мере воспроизвести чувство уважения, выпавшее на долю его отца. Он с болью вспоминает попытку буквально следовать по стопам отца, приняв участие в сенокосе, и жгучее чувство неполноценности и унижения, испытанное им в результате позорного провала. Троцкий впоследствии смог компен­сировать это чувство неполноценности на другом поприще, научившись так же ловко владеть пером и словом, как его отец - косой. И, наконец, Ганди тоже пытается первоначально имитировать своего мужественного и чувственного отца, экспериментируя с курением, мясной диетой и даже посещением публичного дома. Только впоследствии, так и не добившись успеха ни в одном из таких «мужских» начинаний, Ганди полностью отталкивается от идеала отца и воспринимает пассивный, самоуничижающий идеал его матери.

В психоанализе эти моральные и нравственные ценности, позаимствованные от родителей, входят в часть личности, называемую "суперэго". Но это только часть картины. Отношения сына к отцу не ограничиваются только любовью и стремлением подражать ему. Отец, особенно если он человек сильный и властный, с раннего детства вызывает неприязнь и даже ненависть сына, ибо он соперничает с ним, причем явно на неравных началах, в отношении самого дорогого су­щества в окружении ребенка - его матери. Это чувство ненависти, возбуждаемое в результате "комплекса Эдипа” вызывает конфликт в душе ребенка и приводит к острому чувству вины, а затем вытесняется за границы сознания.

На основе доступных нам поверхностных данных мы видим мало указаний на наличие такого конфликта в жизни наших революционеров. Особенно скудны данные в отношении Ленина, воспоминания о детстве которого его сестры Анны напоминают скорее жизнеописания святых, чем описание реальной семейной жизни. Мы знаем, однако, что Илья Ульянов часто отсутствовал из дому, уезжая в командировки, что бы могло вызвать у молодого Ленина чувства неуверенности в отношении отца, покидавшего его на долгие промежутки времени. Мы знаем также, что в школьные годы Ленин славился своим острым сарказмом и склонностью дразнить сверстников и порою разыгрывать над ними унижающие их шутки. Даже сестра Ленина Анна вынуждена отметить, что хотя Ленин пользовался любовью одноклассников, у него не было близких друзей. Язвительность и сарказм, равно как и вспышки гнева интерпретируются психоаналитиками, как возможные  указания на агрессивность  в отношении отца, переведённую в другие каналы. Он мог легко сломать чужую игрушку. Удары головой маленького разгневанного Володи сотрясали их домик.

Как я уже сказал, детство Ленина, по крайней мере, со слов его сестры Анны, было счастливым и безоблачным. Биографы отмечают факт, что, несмотря на отсутствие каких-либо видимых физических причин, Ленин начал ходить только, когда ему чуть ли не исполнилось 3 года.  Психоаналитики  отмечают, что иногда ребенок реагирует на рождение младших сестры и брата своего рода ^“инфантилизмом”, отказываясь, например, ходить и отнимая поэтому у матери внимание, уделяемое новорожденным. Если такой была реакция Ленина на рождение его сестры Ольги (а он начал ходить сразу после того, как начала ходить Ольга, бывшая на полтора с лишним  года моложе его), то это указывает на неуверенность Ленина  в отношении чувства матери к нему. Психоаналитики убеждены, что чувство доверчивости/недоверия по отношению к окружающим закладывается именно в этом возрасте. Далее мы будем еще не раз встречаться с примерами крайней недоверчивости, даже подозрительности, присущих взрослому Ленину.

Один из самых разительных примеров - это паническая реакция Ленина на провал июльского восстания в 1917 году. Он уходит в подполье и скрывается в Финляндии, в то время, как Троцкий, например, уверенный, что временное правительство неспособно расправиться со своими противниками, успешно руководит подготовкой революции из тюрьмы, создавая себе к тому же репутацию героя.

И действительно, как Троцкого, так и Ганди характеризует гораз­до большее чувство доверия к окружающим, чем то, что мы наблюдаем у Ленина. Троцкий часто становится жертвой недостаточной предусмотрительности, проистекающей отсюда. Он дает себя арестовывать как в 1905-м, так и 1917-м году, хотя у него есть возможность скрыться и в том, и в другом случае. До и  после смерти Ленина он не принимает  достаточно мер для того, чтобы обеспечить себе первенство в партии и легко становится жертвой интриг Сталина. Ганди вообще никогда не скрывается от властей и делает доверие орудием против них. Как и в случае Троцкого, так и в случае Ганди мы видим, однако, более открытое проявление негативных чувств к отцу. Троцкий нередко спорит с ним о своей будущей карьере и впоследствии фактически избегает контактов с ним. Ганди отмечает с некоторой неприязнью темпераментность своего отца, его склонность к чувственным наслаждениям и его поверхностную религиозность.

Таким образом, во всех трех рассматриваемых случаях мы видим ярко выраженную двойственность в чувствах будущих революционерах к их отцам: с одной стороны, глубокое уважение и желание подражать им, с другой - не менее глубокая неприязнь, вызывающая острое чувст­во вины и толкающая на поиски выхода для нее. По мнению Фрейда, это чувство вины усугубляется подсознательным желанием смерти отца, сто­ящего на пороге "эдиповых" вожделений сына. Этот конфликт происходит  в психике каждого, однако, у будущего революционера он, по-видимому, выражается с особой остротой.

Этот же конфликт переживает и старший брат Владимира Ульянова Александр. Неожиданная смерть отца, символически означающая испол­нение его отцеубийственных побуждений, вызывает у него обострение чувства вины, глубокую депрессию и даже мысли о самоубийстве. С другой стороны, Ленин, гораздо жестче контролировавший свои чувства, внешне мало реагирует на смерть отца. Правда, вскоре он заявляет о своей полной потере веры в Бога, что, с психоаналитической точки зрения, можно рассматривать как реакцию на утрату доброго и всемогущего покровителя, которым был его отец. Реакция Саши была другой. Он принимает участие в демонстрации на кладбище, где были погребены революционеры и, наконец, совершает безрассудное, явно самоубийственное покушение на царя. Не была ли эта акция Саши символическим завершением “эдиповой драмы”? Ведь ему, уже приговорённому, несколько  раз предоставляется возможность уйти от ответственности, но он каждый раз отвергает её. Он поднял руку на отца-царя и должен поплатиться за это жизнью. Реакция Ленина на смерть брата поражает своей эмоциональной плоскостью. Советские историки уверяют, основываясь на воспоминаниях девятилетней сестры Ленина Марии, что Ленин, услышав трагическую новость, произнёс своё знаменитое “Нет, мы пойдём другим путём”.

По мнению западных историков, это очень сомнительно, ибо Ленин в это время был еще почти полностью аполитичен.  Впоследствии у него уйдет несколько лет на то, чтобы окончательно отойти от народнических идеалов его брата. Одно несомненно: если теории Фрейда верны, то смерть сначала отца, а потом заменившего его в качестве главы семьи брата, вызывает глубокое чувство подсознательной вины в душе молодого Ленина. Он несомненно был привязан к тому и к другому, но вот его подсознательные устремления - убрать их со своего пути - неожиданно исполняются, и он  становится фактическим главой семьи. Ленин сначала внешне не реагирует на этот подсознательный конфликт, он как бы отрицает смерть отца и брата и свою «причастность» к ней. Он должен перенести этот конфликт вовне, иначе его сила будет слишком  разрушительной для его психики. И такое решение быстро находится: всю свою ненависть Ленин направляет на царя. Он преследовал отца Ленина за его либеральность, он убил брата Сашу. Все отрицательные эмоции, испытанные Лениным по отношению к отцу, переносятся на царя. Он плохой отец, он не любит своих сыновей и отвечает местью на их тайные отцеубийственные побуждения.

Драма, разыгрывавшаяся в душе Ленина, переносится на общественную арену, тем самым принимая форму, которую Ленин может осознать и оправдать рационально. Здесь проявляется ещё одно примечательное  качество убежденных революционеров: они видят мир в черно-белых красках. Он разделён  на два враждующих лагеря, ставящих себе целью уничтожение  друг друга. По психоаналитической терминологии революционер проецирует, т.е. переносит во вне свои собственные двойственные побуждения. В случае Ленина и  Троцкого это два враждующих лагеря составляют самодержавие и пролетариат. В случае Ганди - это "майя", заблуждение и свет, истина.  Это качество особенно ярко выражено в Ленине. Он буквально живет революцией; он не идет ни  на какие компромиссы.

Почему Ленин порывает с Плехановым, которого он до этого чуть ли не боготворил и почему, стремясь к единству партии, он постоянно раскалывал ее своей бескомпромиссностью? Какие  сходные  явления мы находим в революционной карьере Троцкого и  Ганди, людей, казалось бы, таких разных, и  какое психоаналитическое  объяснение мы можем им дать?

II . Смиренный Автократ

Мы отметили, что несмотря на несом­ненное различие в биографиях трех избранных нами революционеров, их объединяет двойственное, амбивалентное отношение к отцу. С одной сто­роны они в той или иной мере избирают его в качестве своего идеала, с другой - испытывают подсознательное чувство ненависти и неприязни в результате так называемого "эдипова комплекса".

В ходе дальнейшего развития нормальный ребенок изживает их и, взрос­лея, меняет свое представление об отце как о грозном тиране, отнимаю­щем у него мать, на более реалистическое представление. Что же отличает революционера от не революционера? Мы видим, что во всех трех рассматриваемых нами случаях будущие революционеры не только имели дело с властным компетентным отцом, вызывающем более острое раздвоение чувств любви и ненависти к нему, но и не имели возможности нормально изжить свой "эдипов комплекс" в силу раннего исчезновения отца из их жизни. В случае Ленина и Ганди это происходит в результате преждевременной смерти отца, в случае Троцкого - в результате ухода молодого Троцкого из дому (в случае Осамы бин Ладена – в силу простой физической и эмоциональной недоступности многодетного отца-многоженца).

Преждевременное исчезновение отца не только оставляет в памяти подростка нереальный, мифический образ грозного отца, но вызывает глубокое чувство вины, в особенности если отец умирает. В случае Ганди мы видим это чувство наиболее ярко выраженным, ибо обстоя­тельства смерти отца таковы, что чувство вины может быть легко воспринято даже сознательно. Отец Ганди долгое время тяжело болел и молодой Ганди часто ухаживал за ним. Однако в ночь смерти отца Ганди, как он с болью повествует в своей автобиографии, поддается плотско­му влечению, на некоторое время отлучается от постели умирающего, уйдя в спальню к своей молодой жене. Именно в этот момент умирает его отец. Ганди всю жизнь не может простить себе этого. Его последующее негативное отношение к сексу и принятие им обета целомудрия объ­ясняется, вероятно, данным стечением обстоятельств. Однако психоана­литическое истолкование влияние смерти отца на последующее мировоззрение Ганди не ограничивается. Если Ганди подсознательно желал смерти отца, если это желание внезапно исполнилось, то он стал сви­детелем действенности своих насильственных импульсов. С этого, оче­видно, начинается процесс отталкивания Ганди от насилия, приведших в конце концов к его философии ненасильственного сопротивления. И хотя прототип этой философии Ганди явно находит в поведении своей матери, глубоко религиозной женщины, часто наказывавшей себя постами за проступки других, он приходит к этому идеалу далеко не сразу.

Во время его пребывания в Южной Африке он несколько раз подвергается унизительному обращению вследствие цвета его кожи. Где-то на этом этапе в его душе происходит переворот. Он окончательно отрицает какое-либо сопротивление насилию и находит силу в типично женской тактике, которую применяла его мать. Он вызывает на себя насилие, надеясь, что совершенное злодеяние вызывает у насильника чувство вины и приведет к покая­нию. Не находит ли и его собственное чувство вины выхода в этом по­ведении и не видим ли мы тут повторения травмировавшего его детскую психику эпизода, когда он, провинившись в краже, приходит к отцу с покаянной и вместо ожидаемого наказания получает прощение и заверения в любви. Это уважение к власти и ожидание конечного справедливого решения ее навсегда остается в памяти Ганди. Поэтому он всегда с такой готовностью идет в тюрьму и поэтому он обращается к английским властям с предложениями, с которыми мог выступить бы только человек глубоко идеалистичный, верящий в конечную доброту и мудрость власть имущих. Так в разгар Второй Мировой войны Ганди требует ухода англичан из Индии, заявляя, что только этот моральный акт поможет союзникам выиграть войну с Германией. Естественно, это его предложение не произ­вело большого впечатления на англичан.        
 

Как Ленин, так и Троцкий напротив отождествляются с гораздо больше мужественными идеалами отца, чем с миролюбием матери. Как для того, как для одного, так и для другого насилие есть законный метод достижения поставленной цели. Однако тут мы усматриваем различия между отношением к насилию у Ленина и у Троцкого. Ленин, отец которого, также как и у Ганди, скон­чался преждевременно, сохраняет более осторожное, можно сказать да­же более почтительное отношение к насилию, откуда бы оно нисходило. Он часто переоценивает насильственный потенциал своего противника. Как уже было отмечено, психоанализ объясняет это тем, что он не имел возможности, ввиду преждевременной смерти отца, создать реаль­ное, несколько более оптимистическое представление о власти отца. Троцкий, напротив, более оптимистичен, даже опрометчив. Он с гораздо большей легкостью, чем Ленин, дает себя арестовывать и в 1905 и 1917 году. Троцкий, как и Ганди, надеется, что в конце  концов все закончится хорошо, что ему дадут по крайней мере возможность защитить себя оружием, которое уже оправдало себя в его соревновании с отцом - его талантом оратора. В поведении Троцкого и, в меньшей мере, Ленина, мы даже находим элемент облегчения, прино­симого самонаказанием, так ярко выраженным у Ганди. Ленин шутя заметил как-то в разговоре с Крупской, что его слишком рано вы­пустили из тюрьмы, он хотел бы еще поработать там над книгой. После заключения в тюрьму у него пропадают боли в желудке и склонность к бессоннице. В тюрьме и ссылке, где неопределенность, связанная с нелегальной борьбой против отца-царя пропадает, его психологическое состояние улучшается. В силу уже описанных причин, Ленин был склонен  переоценивать как жестокость, так и устойчивость и могущества власти царя-самодержца. Новость о том, что самодержавие пало в результате февральской революции застает Ленина врасплох. Примерно за месяц до этого он говорил на встречах в Цюрихе, что старшему поколению большевиков, быть может, не удастся дожить до решающих боев и вот произошло, как Ленин сам выразился, "чудо" - власть царя, борьбу с которым он видел долгой систематической и напряженной, пала под напором так презираемых Лениным либералов. Только через некоторое время Ленин собирается с мыслями и находит этому явлению объективные причины.

Таким образом мы видим, что революционер переносит внутренний конфликт вовне, придавая ему более абстрактную форму, позволяющую бороться с ним, не затрагивая болезненных подсознательных импульсов, возбудивших конфликт. Однако, ни один из рассматриваемых нами людей не успокаивается на роли простого революционера. Внутренний конфликт будет полностью разрешен ими только тогда, когда они сами достигнут абсолютного авторитета и власти, приписываемых ими их отцам. Они должны стать не просто революционерами, но вождями революции. Это не означает, что влечение к власти принимает очевидное или грубое оформление, нет. Ни один из них не стремится открыто к власти. Однако каждый из них негласно претендует на уникальное место в среде собратьев-революционеров. Ганди именно в силу крайнего самоуничижения достигает этого уникального положения. Разве мир, как бы подразумевает Ганди, не принадлежит кротким и смиренным, разве действия Ганди не руково­дятся безмолвным внутренним голосом, который есть голос неоспоримой и высшей истины? Это позволяет ему не нарушать философии смирения, управляя судьбами тысяч людей, подобно самому отъявленному автократу и бросать вызов самой могущественной власти. (Параллели с Бин Ладеном, только лишь скромно претворяющим в жизнь указания Аллаха, очевидны.)

Ленин также не претендует явно на роль вождя. Но разве ему не открылась наиболее правильное понимание исторической обстановки на основе наиболее тщательного анализа священных книг марксизма? Те, кому пришлось работать с Лениным, отмечают эту его несгибаемую убежденность в своей правоте. Эта убежденность подверглась критическому испытанию во время столкновения Ленина с Плехановым в 1900 году, столкновению чуть не приведшему к закрытию "Искры". Ленин поехал в Женеву чтобы увидеть Плеханова, рассчитывая на его согласие соз­дать единство в рядах революционного движения, примирившись с его более ревизионистским крылом. Однако Плеханов, вопреки доводам Ленина, настаивает на своем. Более того, он, пользуясь своим авторитетом, бесцеремонно подавляет более молодых Ленина, Мартова, и Потресова и ставит их в тактически невыгодное положение в редакционной кол­легии "Искры". Интересна последующая эмоциональная реакция Ленина на эти маневры Плеханова. Он пишет о том, что его преклонение перед Плехановым как рукой сняло, что Плеханов обошелся с ними как с маль­чишками, и что молодые поклонники Плеханова получили горький урок. Их любовь была предана. Они научились, как пагубно предаваться эмоциям даже по отношению к старшим товарищам. С тех пор Ленин решает быть всегда начеку против вовлечения в отношения, насыщенные эмоциями и порывает с последней фигурой, которая была преисполнена для него хоть какого-то отцовского авторитета.

Владимир Ульянов, поклонник основоположника русского марксизма Плехано­ва, становится самостоятельным Лениным. Постепенно он все больше отмежевывается и от своих близких соратников Потресова и Мартова, бывшего для него чересчур "мягкотелым". Вскоре и Плеханов и Троцкий склоняются на сторону меньшевиков. Ленин остается практически в изо­ляции. Однако, несмотря на крайнее нервное напряжение, потребовавшее отдыха, он непоколебим в своих требованиях революционного централизма, приведшего к расколу в партии. С тех пор личная жизнь Ленина все больше "деперсонализируется". Партия становится не тесным кругом друзей-революционеров, но абстрактным авангардом рабочего класса. Нечто подобное мы наблюдаем и в жизни двух других наших революционеров. Ганди, утверждая, что все люди-братья, все же видел себя в уникальном положении, исключавшем возможность личной дружбы. Троцкий, резко уп­рекавший Ленина за раскол партии, сам неоднократно порывает с приняв­шими его в свои ряды меньшевиками. Даже отношения революционеров к их собственной семье становятся безличными. Ганди рано прерывает интимные отношения с женой и либо игнорирует своих детей, либо ставит перед ними неисполнимые требования. Троцкий оставляет первую жену и двух дочерей в Сибири, отдавая себя полностью революцион­ной деятельности. Ленин вообще остается бездетным, а его отношения с Крупской скорее напоминают отношения соратников-революционеров, чем мужа и жены. (Осама бин Ладен становится муджахидом-отшельником, прячущимся в горах от «американского дьявола».) Революционер посвящает всего себя непреклонной борьбе с силами зла, перенесенными им из своего внутреннего мира в сферу, затрагивающую жизни миллионов других людей. Но, и одержав победу, он не только не разрешает этот конфликт полностью, но даже в какой-то мере оголяет его скрытые причины.

III. Большие Сапоги Отца

Психоаналитики различают несколько стадий развития в психологии ребенка, оказывающих решающее влияние на личность взрослого. Так, т.н. "оральная фаза", связанная с самым ранним периодом младенчест­ва, определяет степень доверия ребенка к окружающему миру. Если по какой-либо причине удовлетворение голода младенца было нерегулярным или было сопряжено с отрицательными эмоциями, он вырастает подозрительным и недоверчивым. Мы видим разительные различия в ха­рактере Ленина, Троцкого и Ганди в этом отношении. Троцкий, и в особенности Ганди, с большей легкостью отдают себя на волю собы­тий. Ленин, напротив, чрезвычайно осторожен и недоверчив. Разитель­ный контраст в поведении Троцкого и Ленина проявляется летом 1917 года, когда Ленин поспешно уходит в подполье, опасаясь ареста со стороны слабого и колеблющегося Временного правительства. Троцкий, напротив, не придает большого значения этой опасности и, попав в тюрьму, не прекращает революционной деятельности. Во время перегово­ров с немцами в Брестлитовске Троцкий, ведший переговоры, воспринимает ситуацию более оптимистично, чем Ленин. Он не верит в возможное нападение немцев в то время, как Ленин уверен, что его пра­вительство и судьба молодой Советской республики находятся под угрозой. После болезненного разрыва с Плехановым Ленин решает быть начеку даже в отношениях с товарищами-революционерами. Троцкий же, напротив, легко становится жертвой интриг и предательств.

Следующая фаза -"анальная” связана с овладением ребенком функ­циями выделения и формирует такие свойства характера, как незави­симость и вера в себя. В личностях как Троцкого, так и Ганди за­метны указания на аномалии в этой стадии. Оба они долгое время страдают от крайней застенчивости и неспособности выступить перед многочисленной аудиторией. В дальнейшем оба они, в особенности Троцкий, не только с успехом перебарывают в себе эту слабость, но даже "перекомпенсируют" ее, придавая огромное значение речам и выступлениям.

Во время двух последующих стадий - "латентной" и "генитальной" - закладываются основы творческих возможностей индивида, которые фрейдизм рассматривает, как "сублимированные", то есть замаскиро­ванные, перенесенные в другое поле действия, половые влечения. Все три революционера отличались высоким уровнем сублимации, половое влечение не играло в их жизни значительной роли, в то время как их творческая активность была соответствующе высокой. Ганди, рано взявший на себя обет целомудрия, был очень плодовитым автором. Его полное собрание сочинений составит, вероятно, около 80 томов. Творческая плодовитость Ленина и его неуемная энергия в руководстве мельчайшими деталями партийной и государственной жиз­ни хорошо известны. Троцкий, также подчинивший личную жизнь револю­ции, не теряет творческого накала до момента насильственной смерти от руки сталинского агента.

В следующей стадии, стадии юношества, особенно резко проявляются результаты конфликта индивида с авторитетом отца. Во всех трёх рассматриваемых случаях этот конфликт был необычайно острым, что заставляет принять этот момент как характерный в формировании соз­нания будущего революционера. Положение осложняется еще и тем, что будущий революционер оказывается по той или иноё причине лишенным отца, не имея возможности создать более реальное представление по соотношении между авторитетом отца и своими собственными силами. В случае Ленина положение осложняется преждевре­менной смертью не только отца, но и брата, двух фигур, с которыми Ленин глубоко отождествляется, и к которым он одновременно испыты­вает столь же глубокую зависть. Их уход с его пути вызывает подсознательное чувство вины у Ленина, которую он вынужден перенести вовне, чтобы избежать осознания его истинных причин. Поэтому он, и в этом еще одно отличительное качество революционера, - проецирует свои собственные чувства любви и ненависти на внешние объекты. Его мир оказывается разделенным на два враждующих лагеря - революционного братства, с которым он отождествляет свои добрые чувства, и злого и властного царя, свержение которого он должен любой ценой добиться.

Однако Ленин не может следовать тому опрометчивому пути, кото­рый избрал его брат Саша. Сдержанность и осторожность, первое про­явление которых мы видим уже в том, что Левин начал ходить только когда ему было уже почти 3 года, восстают против поспешных действий. Он должен быть уверен, что успех ему гарантирован по возмож­ности самим процессом истории или, в крайнем случае, авторитетом Маркса, в котором он находит своего духовного отца. Так на этом психоаналитическом базисе создается марксистская надстройка, несу­щая в себе, правда, остаточные элементы народничества, от которых Ленин так и не смог полностью избавиться.

Ленин и Ганди, и в меньшей мере Троцкий, были не просто революционерами, но вождями революции. Постепенно они порывают с посредниками, стоящими между ними и непосредственным контактом с какой-то высшей истиной, дающей им право на авторитет отцов революции. Ленин после первого же близкого контакта со своим ментором Плехановым порывает с ним, и Ганди делает то же самое и со своим наставником Гокале.    Ленин, обращаясь к солдатам, рвущимся против его воли на германский фронт, прямо говорит: "Я возглавил револю­цию, я не приму участия в убийстве моего собственного детища." Троцкий, отношения которого с отцом не были чреваты столь глубоким конфликтом, более способен мириться с подчиненным положением в ре­волюционной иерархии.

Таким образом, вся жизнь революционера направлена на разрешение подсознательного конфликта с авторитетом отца, с которым отож­дествляется преобладающая в стране власть. Если этот тезис психо­анализа содержит в себе хотя бы зерно правды, мы должны увидеть, что достижение этой цели не вызывает полного разрешения внутрен­него конфликта. Революционер борется за власть, но плохо предви­дит, что же произойдет, когда он сам заступит на трон свергнутого тирана. О том, что переход от нелегального положения к власти представляется революционеру по меньшей мере необычным, свидетельствует реакция Ленина на захват власти 7 ноября. По словам Троцко­го, Ленин, радостный и возбужденный, промолвил: "Переход от нелегальности, от дерганья из стороны в сторону к власти - слишком неожидан". И добавил, почему-то по-немецки, шутливо перекрестив себя: "От него кружится голова". Принимая на себя роль отца нации, он вспоминает об отвергнутом им духовном отце своей юности, в которого он перестал верить после смерти отца.

С первых дней советской власти Ленин был мучим опасениями про­вала в своей новой роли. Как ревнивый отец, не доверяющий своим взбалмошным сыновьям, он принимает множество решений, вникает в мельчайшие детали государственной администрации, ему, привыкшему к порядку и размеренности, неприятен царящий вокруг него хаос. “Где у нас диктатура?" – восклицает, по свидетельству Троцкого, возмущенный Ленин. "Покажите мне ее. У нас хаос, а не диктатура!" Револю­ционер, одержавший победу и занявший в конце концов место своего отца, все-таки видит в своей новообретенной роли конфликт. Ему хотелось бы, чтобы борьба либо продолжалась без конца, как в случае Троцкого, создавшего теорию перманентной революции (вспомним также Фиделя и Мао), либо чтобы вообще не было разделения на управляющих и управляемых отцов в сыновей. Именно таким видит Ленин завершающий этап революции, изложенный  им в его самом утопическом произведении "Государство и револю­ция”. В коммунистической утопии, ради которой Ленин боролся с властью, люди по привычке сами будут поступать как надо, без насилия и принуждения. С годами несоответствие между этой утопической мечтой и действительностью становится все очевиднее. Это не могло не подействовать на психологическое здоровье и состояние Ленина. Свидетель тех лет Суханов отмечает, что речи Ленина, его стиль заметно потускнели по сравнению с прошлыми годами. С весны 1922 года состояние здоровья Ленина резко ухудшается. Между 23 декабря 1922 года и 4 января 1923 года частично парализованный Ленин диктует свое тайное завещание, в котором выражает своё сомнение в двух главных кандидатах на пост его преемника. Взяв на себя роль неоспоримого отца революции, Ленин с годами вытеснил из своего окружения всех талантливых руководителей, которые могли бы оказаться более достойными стать его преемниками, чем Троцкий или Сталин.

Еще начиная с весны 1922 года Ленин старался помочь Троцкому укрепить его положение, предложив ему пост заместителя председателя Совнаркома. Однако Троцкий несколько раз отвергает предложенный ему пост. Для Троцкого дилемма революционера, пришедшего нео­жиданно к власти, стоит еще острее, чем для Ленина. Его философия перманентной революции, охватывающей не только Россию, но и весь мир, его талант оратора и предводителя оказываются все более не у места по мере бюрократизации партии. Троцкий, еще упорнее чем Ленин, не хочет заступать в калоши своего отца. Он остро воспринима­ет, по словам историка Дойчера, противоречия между свободой и властью. Его доверчивость и неосмотрительность служит ему плохую службу в новой обстановке. Он живет почти абсолютно в мире идей, в отрыве от практических требований дня. Он долгое время не может понять, что начавшиеся нападки на троцкизм есть не что иное, как завуалированные нападки лично на него, на Троцкого, как систематический план Сталина убрать его со своего пути. Пока Троцкий изощ­ряется в сравнениях вырождения революции во времена Термидора во Франции и теперь в России, Сталин, имеющий менее абстрактное, при­ниженное представление о жизни, шаг за шагом подрывает положение Троцкого.

Попытка Ленина встать на сторону Троцкого в национальном воп­росе оказывается запоздалой ввиду резкого ухудшения здоровья Лени­на и его скорой смерти. Сталин вытесняет Троцкого со всех ключевых позиций и в конце концов выталкивает его в изгнание. Мы видим таким образом, что в жизни революционера исполнение его желания, победа над мифической фигурой властного отца приводит в конце концов к краху построенной им иллюзии будущего. Коммунис­тическая утопия равенства превращается в хаотическую и кровавую борьбу за власть. Национальная независимость, за которую боролся Ганди, оказывается омраченной религиозными распрями. То, что пред­ставлялось революционной драмой, в которой была замешана сама история , превращается в плохо разыгранную пьесу, в которой личные инте­ресы актеров оказались сильнее замыслов драматурга. Но не успевают провалившиеся актеры убраться_, стараясь не терять достоинства, со сцены, как их уже выталкивают новые претенденты, уверенные в правоте своей исторической роли. Психоанализ, как мы видели, дает нам возможность заглянуть на минутку за кулисы, где готовится представление, сви­детелями и участниками которого, возможно, становимся и мы сами.

Библиография

1. Панарин А.С. Смерть и воскресение Отца в массовой политической культуре нашего времени: (К 50-летию со дня смерти И.В.Сталина) // Власть. - 2003. - N3.-С.3-15
Место и роль И.В.Сталина в истории России с позиций психоанализа.

2. Pyotr Patrushev, Oedipus at Gori: The Anatomy of a Single Party Cryptocracy, Paper presented at the Thirteenth Annual Feud Conference at Lorne, Australia, 1989.

3. Stephen M. Johnson, Character Styles, W.W. Norton & Company; 1994.

4. Crane Brinton, The Anatomy of Revolution, Mass Market Paperback, 1965.

5. Robert Payne, The Rise And Fall Of Stalin, New York Avon 1966.

6. Weston La Barre, The Ghost Dance, New York, NY: Dell Publishing Co. Inc., 1978.

7. Clyde Kluckhohn, Mirror For Man, New York Fawcett Premier Books, 1965

8. Harold D. Lasswell, Psychopathology and Politics, Univ of Chicago Press, 1986.

9. Victor E. Wolfenstein, The Revolutionary Personality: Lenin, Trotsky, Gandhi, Princeton University Press, 1973.

10. Coral Bell, A World Out of Balance: American Ascendancy and International Politics in the 21st Century, Longueville Books in association with The Diplomat magazine, 2004.